Епископ Питирим. У раскаленной печи.

«Спрос рождает предложение» — эта расхожая экономическая формула применима и к духовной сфере. Не было бы у нас сонма младостарцев без легиона тех, кто готов отдать свою свободу, а иногда зарплату, квартиру и саму жизнь любому проходимцу в рясе – главное, чтобы и видом был «странник», и делом «чудотворец». Быть в послушании у настоящего Старца, или подвижника, — это постоянно находиться у раскаленной печи. Или ты также горишь веселым, ярким пламенем, или чадишь, шипишь и дымишь, как сырые дрова в топке. И какой бы ты ни был весь из себя положительный, незлобивый, послушливый, нестяжательный и целомудренный, если не прошел суровую школу отречения своеволия, грош цена всем твоим добродетелям. Евангельский богатый юноша. Опытные духовники это знают. И знают, кого и в какой мере нужно смирять, или «бить». Про «бить» у меня есть очень красочная иллюстрация.

Лет десять тому назад Московскую духовную академию посетил сербский епископ Афанасий (Евтич) – богослов с мировым именем. В это время в академии защищали дипломы и диссертации студенты из Сербии, и владыка приехал поддержать земляков. Отношение к сербскому святителю со стороны профессорско-преподавательского состава было не просто уважительное, а благоговейное. Владыка Афанасий юродствовал. Не знаю когда и при каких обстоятельствах он принял на себя этот самый трудный подвиг христианского совершенствования. Может быть, после полученной в 1996 году травмы позвоночника, сделавшей его инвалидом. В академии он появился в странном виде: вокруг шеи жесткий воротник Шанца, а далее – явно короткие ряса, подрясник и выглядывающие из под него брюки, а на ногах старые, стоптанные, надетые на босу ногу ботинки. Поведение владыки тоже было весьма необычным. К нему, как к великому ученому и бесстрашному исповеднику православной веры, подводили под благословение одного за другим самых прилежных и добросовестных учащихся академии и про каждого блаженный святитель говорил одну и ту же фразу: «Бить его надо!»  На недоуменный вопрос: «А за что их всех бить-то? Они же хорошие!» — святитель отвечал: «А пока не побьешь, не поймешь – хорошие они или плохие!»

Вот так и настоящий духовный отец не боится «бить» своих чад, чтобы плохое из них вышибить, а хорошее укрепить. Бьют сильных, немощных не трогают. Ну а кто же признает себя слабаком, тем более на таком «невидимом» поприще, как духовная брань? В физической борьбе все на виду – бицепсы, трицепсы, а в «невидимой брани» поди разберись, где актер, а где каскадер. Но при этом каждый хочет, чтобы его духовным отцом был не простой батюшка из ближнего храма, а всероссийский старец, прозорливец, чудотворец. А вот как с чудотворцами -то жить, я сейчас и расскажу. Глядишь в ком-то рвения и поубавится.

Я себе духовного отца не выбирал. Иеромонах Гавриил вошел в мою жизнь властно, неотвратимо, почти против воли – как сильная рука спасателя, выдергивающая из болотной трясины утопающего. И ни к чему я не был готов: ни к послушанию, ни к смирению, ни к отсечению своей воли. Я просто поверил своему спасителю. Доверился ему. Батюшка во мне, а я в нем почувствовали родственную душу. Его любовь ко мне внешне никак не проявлялась, но именно она делала меня покорным даже в самые трудные минуты бунта, когда разум отказывался понимать происходящее, а ум твердил: «Куда мне идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни».

С самого раннего детства и до встречи с батюшкой – в детском садике, школе, институте, армии, на разных работах – все считали меня хорошим, прилежным, послушным, покладистым и т.п. Я и сам в это поверил – в свою неконфликтность и умение ладить со всеми.  И каким же горьким разочарованием стало для меня мое собственное сердце – гордое, обидчивое, боязливое. Со всем пылом благодарной любви к духовному наставнику я ревностно, с открытой душой стал сразу же служить отцу Гавриилу, когда он останавливался у нас в нашей московской квартире. Бросал все свои дела, бегал по магазинам, покупал продукты, готовил батюшке что-нибудь вкусное, изучил все, что он любит. Закапывал лекарство ему в глаза, принимал-провожал многочисленных посетителей, раздавая им привезенные батюшкой со святых мест иконки, крестики, ваточки с миром, водичку с источников, маслице от святынь. В паломнических поездках заботился о нем, как мать о родном ребенке: стирал в любых условиях, а чаще в отсутствии всяких условий, его одежду, белье, готовил еду в чужих домах, а то и на костре в лесу. Но уже через неделю моего близкого общения с о. Гавриилом начались искушения, к которым я был совершенно не готов. Когда прошел первый порыв любви, налетела такая буря злобы, которую могла возбудить только дьявольская зависть. Впервые с «батюшкиными бесами» я столкнулся, когда он попросил меня закапать ему в глаза глазные капли. Ничего не подозревая, я набрал лекарство в пипетку и приготовился закапать его, как вдруг мой мозг пронзила страшная мысль: «Выколи ему глаза пипеткой!» От неожиданности я растерялся и испугался, приписав этот помысел себе. Батюшка заметил мое замешательство и перекрестил меня. Я закапал ему лекарство, а про себя подумал: «Ну и сволочь же я!» Дальше – больше. Мне стало противно смотреть на о. Гавриила, слышать его голос, невыносимо было находиться рядом с ним. Эти состояния стали все чаще повторятся. Я стал бояться его приездов. На мои жалобы, что меня часто зло на него берет, батюшка смиренно отвечал, что главное – не давать волю языку, сдерживаться, терпеть и молиться. Он и сам все время молился обо мне. Наконец неприятие духовника достигло апогея – я его возненавидел так, как могут ненавидеть только бесы, как я никогда никого не ненавидел. Меня изнутри жгло адское пламя. Молиться вместе я не мог, а если делал неимоверные усилия и пытался читать молитвы, я не узнавал свой голос – низкий, хриплый, бесовский. Спать в одном помещении с батюшкой я тоже не мог. Мне было плохо так, как никогда в жизни. В совершенном отчаянии и беспомощности я попросился ночевать в соседней комнате у сестры. Утром о. Гавриил с улыбкой сообщает, что ему ночью приснилось, как будто в моей комнате пожар, а он его затушил. Мне немного полегчало – батюшка всю ночь за меня молился. Постепенно я вышел из мрачного состояния, но страх повторения чего-то подобного надолго поселился в моем сердце.

После того, как о. Гавриил гостил у нас дома неделю-две-три, было впечатление, что Мамай со своими полчищами прошел по нашей квартире – проводка перегорела, кран в ванной сорван, унитаз течет. А нас как будто побили и оставили еле живых. В изнеможении мы с сестрой думали: «Слава Тебе, Господи, уехал!» А через неделю начинали скучать и ждать снова своего родного духовного отца. И все опять повторялось. Сколько раз я, не дотерпев до донца, сбегал от батюшки, когда он брал меня с собой в паломнические поездки. Но сбегая, понимал – какой же я предатель, трус, лентяй. И каждый раз возвращался – и встречал такую любовь, которая покрывала всю горечь искушений. И я понял тогда: главное, не смотря ни на что – возвращаться!

Епископ Питирим. Дивеево.

В Дивеево с о. Гавриилам мы были много раз. Но я, пользуясь свободой художника, соберу все эти поездки в одну, чтобы всякие там историки и биографы раздосадовались, а то и вовсе сказали – а ничего этого и не было! Они же любят так говорить, когда нет письменных достоверных свидетельств, а только всякие устные «бабьи басни».

Сборы были долгими и мучительными. Сначала о. Гавриил подхватил где-то простуду, переросшую в воспаление легких – ведь батюшка не лечился, а подлечивался. Потом этой простудой заразилась моя сестра Елена, а она, ко всему прочему, еще и водитель, который должен был доставить нас до обители прп. Серафима. И кашляла она с жутким звериным рыком, чего раньше за ней не наблюдалось. Ну и для документальной точности необходимо добавить, что сын ее Витя, мой непослушный четырнадцатилетний племянник, катаясь на скейте, сломал себе руку. Только я во всей этой компании был совершенно здоров. Елена упрямилась и не хотела ехать больной, периодически доказывая своим звериным кашлем, что «это же совершенно невозможно!» — глаза округлены и смотрят на тебя в упор, не мигая, долго. Батюшка не выдержал и заявил: «Если вы не хочете ехать, я с другими поеду!» Этих «других» было предостаточно, и все они люди образованные и с достатком, привыкшие к заграницам и к морепродуктам, особенно во время постов. Все с радостью приняли бы батюшкино приглашение поехать вместе с ним в Дивеево. Елена тогда сдалась: будь, что будет! Как только она решилась – кашель прошел.

Паломническая группа собралась человек около десяти. Можно для историков и биографов даже точно посчитать: нас с батюшкой четверо в одной машине (Витя с гипсовой рукой), одна писательница с мужем-поэтом в другой и один бизнесмен с женой-психологом в третьей. Восемь получилось, а было полное ощущение, что десять! Стоп! У меня же все поездки в одной. Тогда прибавим сюда еще одного сочинского брата, усадив его на свободное место в одной из машин. Все – картина завершена!

Всю дорогу мы молимся: читаем каноны, акафисты, поем знакомые тропари и стихиры – благодать! В Муроме на рынке выбираем арбуз. Следует уточнить, что едем мы под летнего Преподобного – то есть где-то в конце июля. В выборе арбуза непревзойденным мастером оказался муж-поэт – все купленные им арбузы были один лучше другого! Поэтический муж, как позже выяснилось, был умнее всех нас – он тонко и незаметно исчезал в самые пиковые моменты, а потом так же незаметно появлялся с добрым и умным лицом, казавшимся еще более умиротворенным на фоне перекошенных физиономий подавляющего большинства.

Расселились мы у батюшкиных знакомых в маленьком брошенном деревянном домике, где не было ничего, кроме одного дивана, пары старых кресел и одной электрической плитки. А нас, как я уже упоминал, почти десять человек. И жить нам предстояло под крылом Саровского Чудотворца тоже десять дней – по одному дню на человека. Я уже приноровился к батюшкиным «проискам» — когда все делается против твоей воли и для усложнения и без того нелегкой жизни. Спать нам приходилось, кто где и как утроится. Сестра с покалеченным сыном свисала с единственного дивана, боясь упасть на бизнесмена с женой, лежащих на полу, из каждой щели которого пахло мышами. Я головой лежал на одном кресле, ногами на другом, а серединой провалился в подставленную коробку не помню с чем. Писательница с мужем-поэтом спали в машине. Сочинский брат на свободном полу. А батюшка залез в чулан с инструментами и пристроился там на лавке, укутавшись в целлофан с пупырышками, которыми так любят щелкать дети. А над ним висела пила, про которую он сказал, что это память смертная. На второй день паломничества супруга бизнесмена сильно натерла ногу и на службы ходить не могла. На нее было возложено послушание готовить для всех еду на плитке с одной конфоркой. Надо отдать ей должное – она, сколько могла, безропотно терпела все неудобства. Но все же первыми сбежали именно они – не вынесла тонкая натура выпускницы психологического факультета МГУ суровости паломнической жизни под руководством кавказского пустынника. Не смотря ни на какие уговоры, в самый день праздника они уехали и попали под тропический проливной дождь, накрывший Москву и область. Как я их понимал!

В длинной очереди к раке Преподобного можно наслушаться всего, что потомки Адама и Евы сочинили от начала грехопадения вплоть до сегодняшнего дня. А чудеса, видимые и невидимые (или не для всех видимые) происходят прямо тут, в очереди. Одна профессиональная паломница вдруг изумляется у тебя на глазах: «Смотрите, солнце зеленое!» Я, к этому времени уже испорченный постнеофитским скептицизмом, ухмыляюсь в себе: «Давай-давай! Мели, Емеля, – твоя неделя!» Но бабы вокруг загалдели: «Ой! И вправду – зеленое!» А одна с такой уверенностью констатировала: «Точно – зеленое!», — что тут уж я не выдержал, перелез через низкую цветочную оградку (купол собора закрывал мне солнце), чтобы убедиться, что бабы врут. И с облегчением увидел, что солнце беспримесно золотое. Ну бабы!

Накануне праздника, после всенощной, мы поехали с ночевкой в близ лежащий скит в Канерге. Какой счастье – спать на кровати, по-человечески! И мне там приснился удивительный сон. Как будто я иду по мосту в одной из европейских стран. А внизу веселье, карнавал, посвященный какому-то христианскому празднику. Идут переодетые Девы-Марии, Марии-Магдалины, Франциски и Фомы, Петры и Павлы и даже Христос. Все поют, веселятся, танцуют, радуются. А я молюсь Богу: «Господи! Вот они тоже в Тебя верят по-своему. А какая вера истинная?» И тут на небе, с той стороны, где происходит действо, появляется радуга, но я откуда-то знаю, что эта радуга сдвинута с того места, где она была и должна быть. Затем, если принять положение первой радуги на западе, на юге появляется вторая радуга, но слабая, еле видная. И когда я уже готов был впасть в уныние от того, что у нас, на востоке, радуги нет, вдруг в нашей стороне неба воссияла яркая радуга и точно на том месте, где ей полагается быть! Я рассказал о. Гавриилу свой сон, хотя знал, что батюшка относится к снам очень настороженно. Но мой сон ему понравился. «Тебе, брат Константин, приснилось Торжество Православия», — обрадовал меня духовник. В таком бодром настроении духа мы прибыли на литургию в Троицкий собор. Нам навстречу летел на всех парах отец Владимир Шикин, благословляя по дороге паломников. Я тоже склонился под благословение. А о. Владимир резко поднял мою голову, внимательно посмотрел мне в глаза и легонько ударил по лбу со словами: «Торжество Православия!» — и дальше полетел под просьбы прихожан: «И меня, батюшка, ударьте! И меня!» Заглядывая в будущее, моя иерейская хиротония состоится на праздник «Торжества Православия». А архиерейская – в Дивеево, на летнего Преподобного. На праздник, конечно же, все причастились, кроме поэта, гулявшего в лесах и лугах.

Дивные шестичасовые дивеевские службы! Ангельское пение сестер на верхних хорах и дьявольская духота, теснота и запах утренних не евших человеческих утроб внизу. Пока мы, обливаясь потом, выстаивали монастырские службы, а муж-поэт собирал грибы в Саровском лесу, племянник со сломанной рукой болтался по храмовой территории, с любопытством наблюдая за бесноватыми. Несколько раз ему, калеке, сердобольные бабульки пытались подать милостыню, на что он реагировал с подростковой прямотой: «Не надо! Я не нищий!» Слоняясь меж ароматных монастырских флоксов и опьяняющих лилий, посажанных заботливыми сестрами по-старинке, вперемежку с грядками клубники, без всякого ландшафтного дизайна, Витя стал свидетелем настоящего бесовского представления. В одной несчастной одержимой женщине злой дух с тоской заголосил: «Ух, как мне плохо сегодня! Все пришли: и Мария, и Николай, и Сергий! А моих никого нет – ни Ельцина, ни Черномырдина, ни Чубайса!» Батюшка потом запретил Вите следить за бесноватыми – нехорошо это.

В промежутках между богослужениями мы окунались во всех источниках – и в ближних, и в дальних. Оставался один, напоследок, – на реке Сатис. До него от Дивеево надо ехать минут сорок, затем пешком перейти поле и спуститься по крутому обрыву вниз, к реке. Купальни там нет – нужно обливаться ледяной водой из ведра. Племянник со сломанной рукой вылетел из-под первого же ведра как ошпаренный и больше ни в какую не хотел обливаться. На батюшку я осторожно вылил полведра, помня, что у него воспаление легких. Он попросил вылить оставшиеся полведра. Как он потом рассказывал, при первом же обливании он почувствовал сильные покалывания в груди, а затем легкость в теле. В этот момент он полностью исцелился от своего недуга.

После бегства одной из наших супружеских пар, иго приготовления пищи для голодных мужчин легло на хрупкие плечи оставшихся двух женщин – моей сестры Елены и писательницы Людмилы (обе, кстати, за рулем). Последняя, как позже выяснилось, тоже была близка к позорному бегству, но встретив укоризненный батюшкин взгляд, устыдилась и осталась до конца. А сестра моя роптала вовсю. Она всю жизнь ищет, на кого бы переложить груз своих многочисленных обязанностей, но Господь заставляет ее саму справляться с ними. В этот раз ей под руку подвернулся сочинский брат. Остальные все были задействованы на каких-то батюшкиных послушаниях, а здоровый и холостой мужчина с южными привычками остался не у дел. И ни картошку почистить, ни посуду помыть, ни в магазин сходить – ничего его нельзя попросить. У южан, как и на Востоке, в гостях ничего не делают. А он чувствовал себя гостем. Сестра Елена, конечно, не стерпела: «У вас, что, в Сочи, не принято женщинам помогать?», — пронзила она бездельника и словом и взглядом. Тот вздернулся, затрепыхался, обиделся и озлобился. Потом они, конечно же помирились, и брат стал очень даже отзывчивым.

Мне в Дивеево было хорошо. Батюшка занимался не мной. Больше всех досталось моей сестре. Она и за рулем, и на кухне, и на всех службах, да еще и сын-калека ноет уставший. Уже под конец, на одной из служб Елена жаловалась мне с гневом: «С батюшкой невозможно! Когда все это только прекратится?!» А батюшка стоит сзади и все слышит. Но когда он отправлял ее отдохнуть, она не могла глаз сомкнуть от нервного напряжения. Клянет себя: «Спи, дура, завтра в дорогу!» А сна ни в одном глазу! Возвращались мы под праздник Смоленской иконы Божией Матери. Батюшка на переднем сиденье, я с племянником на заднем, читаю вслух монашеское правило для батюшки. Он спит. Витя спит. Я тоже засыпаю, но продолжаю читать акафист еще несколько минут, бормоча какую-то абракадабру. И понимаю это умом, но проснуться уже не могу. Последней засыпает за рулем Елена. И так мы едем какое-то время, пока не выскочили на встречную полосу. Елена чудом просыпается, видит, что на нее летит машина, руль резко вправо, уходит на обочину. «Все! Я так больше не могу!» — будит она всех нас. Останавливаемся, поливаем ей голову святой водой из источника. Едем дальше без сна. Подъезжая к повороту на Зосимову пустынь, батюшка робко произносит: «Там сегодня престольный праздник». Елена спрашивает: «Заедем туда?» Батюшка: «Я уж боюсь просить. Вы сами, как хочете». Водитель сворачивает влево, держа курс в монастырь, где в это время величают Пресвятую Богородицу в честь Ее иконы Смоленской. Как мне потом призналась сестра, в Зосимовой пустыни она почувствовала такую благодать и силу, что не осталось и следа от накопившейся усталости и весь ропот прошел. Я же ничего особо не почувствовал – не меня батюшка тащил в этот раз на вершину Божественной славы.

Спустя несколько лет, уже после батюшкиной кончины, мы совершили еще одно чудное паломничество в Дивеево, уже без экстрима, в хороших условиях, без тяготы и зноя, только в радость и удовольствие. Мой подросший племянник, слушая рассказ об этом паломничестве, заметил со знанием дела: «Да, не спасительная поездка у вас получилась».

22.02.2018

Епископ Питирим. Верность слову.

За последние полтораста лет слова потеряли вес, обесценились, поблекли. Если еще в пьесах А.Н. Островского купеческое слово – это кандалы, которыми добровольно сковывал себя «невольник чести», то в наше время «кинуть лоха» – «сделать себе день», то есть если ты сегодня никого не обманул, этот день пропал. Раньше говорили: «Не дал слово – крепись, дал – держись». Сейчас бросают ничего не значащее: «Я вас услышал». Ну, услышал, а дальше то что? А дальше ничего. «Я позвоню!» – «Время будет, забегу!» – «Вы там держитесь!» И звонки только по делу, встречи – в случае крайней необходимости, а помощь – «Ну кому сейчас легко?» Ты взвешен и найден очень легким – начертал божественный перст на пиру Валтасара загадочную надпись на стене. Легкословесность, подмена, утрата смысла – признак распада, знамение конца, призрак вавилонского столпотворения. И когда в этой многоречивой суете встречаешь вдруг человека, верного своему слову даже до смерти, узнаешь с ужасом приговор самому себе – мене, текел, фарес.

Я не встречал в жизни никого, кто бы был так верен данному слову, как иеромонах Гавриил. Не раз был свидетелем, как верткая, укутанная черными тряпками баба, каких много крутится возле монастырей, вынырнет, аки морской змий, возле батюшки и, хитро щуря маленькие глазки, сунет ему записки и три рубля со словами: «Помолитесь, батюшка, о скорбящей (болящей, пропащей и озлобленной) рабе Божией». Батюшка никогда никому в таких случаях не отказывал. Потом развернет записки, а там ужас: «Подать сорок заказных обеден в разных монастырях» — и список из сорока имен. И батюшка смиренно впрягался в послушание этой записке – по всем храмам и монастырям подавал поминовения, пока полностью не исполнит обещанное.

Другой характерный случай рассказала наша близкая знакомая, которая часто собирала батюшку в горы, упаковывая ему рюкзак. Кто ходил в горы, знает, каждый килограмм груза на подъеме утяжеляется пятикратно. А пустынники должны запастись на зиму всем необходимым – что подняли в келью, то будут в течение нескольких месяцев кушать. А снег в горах с октября по май – когда нет дороги вниз из ледяной пустыни. Вот и несут монахи на своих худых, изможденных спинах и крупы, и муку, и консервы, и сухари, и свечи, и ладан, и инструмент для починки кельи. А один раз батюшка принес откуда-то целый рюкзак старой, негодной, рваной обуви. Наша знакомая возмутилась: «Это нужно выкинуть! Зачем Вы этот хлам понесете в горы?» А батюшка со скорбью отвечал:  «Понесу, ведь я обещал». «Да кому Вы обещали?», — возмущается знакомая. «Одной рабе Божией, которая говорила, что собрала обувь для пустынников». Причем, эта «раба Божия» не сама передала мешок с рваными сапогами, а через третьих лиц. Отказаться было невозможно. И батюшка понес весь этот хлам на вершину, чтобы выбросить его там, но сдержать слово. Насколько было возможно, мы ограждали батюшку от таких «благодетелей», но если он уже дал слово, все наши уговоры были бесполезны – он, по его любимому выражению, томил томящего его.

24.02.2018г.