Слово епископа Питирима в Неделю 2-ю Великого поста

Епископ Питирим. Альфа и Омега

Вот мы и подошли к финалу нашего повествования об удивительном подвижнике иеромонахе Гаврииле. Но прежде чем поведать читателям, как река его многоскорбной жизни слилась с океаном вечности, вернемся на миг к истокам, к поре нежного детства, когда хрупкая память только формирует способность сохранять яркие впечатления.

Удивительное событие, о котором пойдет речь, сам батюшка вспомнил спустя много лет, после того как оно произошло. И так ярко в его памяти вспыхнули все подробности чудесного явления, что казалось случилось все это только вчера. Маленький Гриша никак не мог вечером заснуть – ворочался с боку на бок, вспоминал прошедший день, который вмещал в себя столько маленьких открытий, поражений и побед, горя и радости, смеха и слез, что казался целой крохотной жизнью, рождающейся с утренними лучами зари и засыпающей под нежный голос и ласковые руки мамы. Но этим вечером мальчик остался один, поэтому и не мог уснуть. Старинная лампада в святом углу слабо освещала комнату – ровно настолько, чтобы не было страшно. Ее тихий, живой свет отражался огоньками в зеркале и хрустальной посуде старого буфета. Но вдруг вся посуда из буфета исчезла и внутри его разлился другой свет, при котором стали видны мельчайшие детали новой реальности. Сначала появилась лестница, нисходящая из правого верхнего угла и восходящая в левый. Затем по этой лестнице стали спускаться вниз Женщина и Отрок. Женщина указывала Сыну на лежащего в постели мальчика, но Сын отворачивал Свое лицо. Когда они стали подниматься вверх по лестнице, Отрок, наконец, обратил внимание на мальчика и все время смотрел на него, пока чудесное видение не закончилось. Гриша все последующие дни пытался, пристально всматриваясь в буфет, вызвать вновь чудное посещение, но ничего не получалось – и он забыл о нем.

Последний уход батюшки в горы ничем не отличался от тех, из которых он возвращался. Он даже обнадеживал, что уходит ненадолго – две-три недели, не больше. Ведь в его развалившейся келье зимовать было уже нельзя. Поэтому мы не тревожились. Беспокоиться начали, когда через месяц он не вернулся. Всю зиму молились, не зная, что с ним. А в июне его нашли мертвого, не дошедшего до своей кельи нескольких десятков метров, на месте, где он любил больше всего молиться. Похоронили там же – на вершине горы, где кончается земля и начинается небо.

В последний год он часто жаловался на здоровье. Очень боялся умереть в миру: «Вот умру, а Господь спросит: где ты, монах?» Сухумские чада, провожавшие его в последнее восхождение, вспоминали, что батюшка предчувствовал, что вряд ли вернется: надел старый плащ, самый плохо подрясник, взял вместо новой подаренной трости старую клюку и пошел – один, чтобы как истинный монах в последние минуты своего земного пути остаться один на Один с Богом.

Сохранилась фотография, как батюшка уходит от нас навсегда. Он обернулся. Последний, прощальный взгляд – и надежда, что он никогда нас не оставит, хотя жить мы будем до времени в разных мирах. На этой фотографии, спустя время, появилось изображение белого Ангела за спиной у батюшки. Он уже был готов принять святую душу подвижника в райские обители. Крест над могилой отца Гавриила высится на отметке, где уже не хоронят. А он и не умер – он, как истинный воин Христов, охраняет южные рубежи своего земного Отечества на самой его высшей точке – на границе с небом.

3.03.2018 г.

Епископ Питирим. Видеть Бога.

Образ нашего героя, кавказского пустынника иеромонаха Гавриила, наиболее ярко и, в то же время, сокровенно, раскрывался в молитве. Мы были наблюдателями внешнего проявления молитвенного подвига батюшки. Действенность, или, лучше сказать, дерзновенность его обращения к Богу была многократно засвидетельствована исполнением тех прошений, с которыми молитвенник приступал к Подателю всяческих благ. Не тянулись бы к подвижнику люди самых разных сословий, воспитания и образования, если бы не получали духовной помощи и простого и ясного ответа на запутанные жизненные ситуации. Однако, общение с миром расхищало накопленное за долгие годы и месяцы затвора  духовное сокровище. Батюшка признавался: как только он покидал свою пустыню, сразу же прекращалось действие умно-сердечной молитвы. «Как мне тяжело во всех ваших квартирах и домах», — нередко жаловался он, тоскуя по уединению. Мы, конечно, обижались – ведь нам так хотелось угодить батюшке. А ему все наши угощения, и неизбежные многословие и суета были в тягость. В миру он возвращался к обычному монашескому молитвенному правилу: кафизма, три канона с акафистом, главы из Апостола и Евангелия. Правда, не всегда удавалось полностью все исполнить, главное было прочитать три канона, затем акафист. Нас, еще совсем зеленых, он тоже приучал молиться, не взирая на неопытность и, чего греха таить, — леность. Когда я, по его благословению, работал алтарником в одной из московских церквей, то бывало возвращался домой очень уставший. А он, чтобы приучить нас к ежедневной молитве, придумал такую хитрость: ссылаясь на болезнь глаз, просил вычитывать ему молитвенное правило. И вот приезжаю я еле живой из храма, а батюшка с ходу ставит меня на молитву. Сестра искушается про себя: «Чего он к нему пристал? Дал был хоть поесть и отдохнуть немного. Я бы сама все ему вычитала». А ее он смирял по-другому. Только она, накупив в сезон всяких овощей, ягод и фруктов для домашних заготовок на зиму, разложит на кухне вымытые плоды, приходит он с молитвословом и, робко так, просит: «Можно я у вас правило почитаю, чтобы вы тоже слышали?» Ну, конечно, можно. И вот сестра гремит кастрюлями, шумит водой, шипит паром, звенит банками, скрипит крышками, скребет ложками, стучит ножом, свистит чайником, а батюшка читает невозмутимо свое правило – и глаза у него не устают. Сестра, понятное дело, ропщет внутри себя, но терпит – вида не показывает.

Если Первая и Страстная недели Великого поста заставали о. Гавриила в Москве, он затворялся в одной подмосковной квартире, где не было телефона и одинокий хозяин которой как нельзя лучше подходил на почетную «должность» батюшкиного сокелейника – был тих, незлобив, послушлив и почти весь день отсутствовал, будучи, как и я, алтарником одного из московских храмов. Особенно благоговейно и внимательно молился о. Гавриил за божественной литургией. Во время Евхаристического канона стоял на коленях, а в праздничные и воскресные дни – замирал в поясном поклоне, пока хор не допоет «Милость мира».

Кстати, петь батюшка совсем не умел. Он рассказывал нам с улыбкой случай из своей семинарской жизни. Академическим хором тогда руководил слепой регент. И вот учащийся первого класса семинарии Григорий Крылов, затесавшись в среду певчих, с большим усердием, громко, нисколько не сомневаясь в правильности взятого тона, начинает демонстрировать свои вокальные данные, а точнее – полное их отсутствие. Встревоженный слепой регент останавливает пение со словами: «Кто это так безбожно врет?» Будущего пустынножителя как ветром сдуло по винтовой лестнице академического Покровского храма.

Христово Рождество запомнившегося дефолтом 1998 года (по новому стилю) мы с о. Гавриилом встречали в Сочи. Мы – это я и брат Илья. Жили в Мацесте, а на службы ездили автобусом в сочинский храм Архангела Михаила, где батюшку хорошо знали и любили. Рождество тогда выпало на воскресенье, поэтому Царские часы читались в пятницу. Батюшка разбудил нас в 4 утра, чтобы совершить дома Царские часы, потому что «в храм мы можем не успеть к началу Часов». Я пытался возразить, что мы успеваем, и даже с запасом, но сразу же пожалел об этом. О. Гавриил не упускал ни одного случая, чтобы нас посмирять. А тут, что называется, сам напросился. Исполнив положенное по Уставу чинопоследование, мы отправились в храм и прибыли, как я и предполагал, за полчаса до начала службы. В таких случаях батюшка забивался куда-нибудь под лестницу и молился или по молитвослову, или по четкам, пока его не заметит кто-то из знакомых и не отвлечет от молитвы. После службы на автобусной остановке к нам подбегает сияющий молодой человек – батюшкин знакомый – и радостно сообщает, что он не успел на Царские часы в церковь и нельзя ли вместе с батюшкой их прочитать. Конечно можно и непременно нужно! Батюшка ликующе смотрит на нашу реакцию. В третий раз совершаем Царские часы, после чего батюшка, провожая «сияющего брата», глядя на меня, весело так говорит: «Вот как святой царь и пророк Давид писал – “Возвеселихся о рекших мне: в храм Господень пойдем” – а кто-то печалится, когда нужно в храм идти». А я про себя думаю: «Вот ведь издевается, а еще и смеется». Но как-то без злобы думаю, приглушенно, с пониманием, что меня лечат, дают всякие противные пилюли – надо глотать, потому что полезно, целительно от всяких моих недугов, душевных и духовных (телесных, по молодости лет, еще пока не обреталось).

Сам о. Гавриил молился необыкновенно. Молился Иисусовой молитвой, вслух, протяжно, жалобно, как дитя, на распев произнося: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного». Со стороны такая молитва воспринималась неискушенным слухом уныло, даже тоскливо. Представлялись длинные, заснеженные ночи в горах, где одинокий монах тянет четки, никуда не спеша, изливая Богу из своего исстрадавшегося сердца всю скорбь мира, с его соблазнами, падениями и страданием, прося у Господа милости и прощения. И Господь, внимая молитве святого, посылает Свой неотмiрный мир на праведных и неправедных, на добрых и злых, потому что Он есть Любовь и Свет мiру. И тьма никогда не обымет Его. И мiр не погибнет, пока в монашеских кельях, в горах и вертепах, и пропастях земных сияют светильники, исполненные елеем горячих, слезных, сердечных молитв к Богу.

28.02.2018 г.

Епископ Питирим. Как избавится от высокоумия.

«Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», — заметил классик. Несмотря на всю свою лень, я тоже кое-чему учился. Нерадиво, с пропусками, прогулами, шпаргалками, студенческой гульбой, перемежая учебу влюбленностями и страданиями, но все-же довольно успешно — благодаря врожденным способностям, которые дадены были мне от Бога. Но я пребывал в полной уверенности, что все эти быстрота мысли, борзость слога и живость воображения неотчуждаемо мои, и в совершенной неуверенности, что Бог вообще существует. Конечно, если бы ко всему прочему добавились усидчивость, усердие, упорство и, самое главное, умение доводить начатое до конца – имели же все это некоторые мои однокурсники, которые теперь гордятся своими докторскими степенями и профессорскими должностями! – может быть я тогда стал бы академиком, членом-корреспондентом, светилом с мировым именем и лауреатом Нобелевской премии. Однажды, всего лишь однажды самая умная и усердная моя однокурсница не подготовилась к семинару по зарубежной литературе 20-го века. Когда ее спросили про роман сэра Уильяма Джеральда Голдинга «Повелитель мух», она, вместо того, чтобы:

— успеть узнать у соседки, что главные действующие лица романа дети;
— молниеносно сочинить сюжет произведения;
— исходя из названия, прозреть, что апогеем романа является человеческое жертвоприношение;
— дождавшись, наконец, когда с последнего ряда передадут текст произведения, открыть и прочитать первое попавшееся: « – В самую задницу! – Слыхали? – В самую задницу!» — и сделать вывод, что автор романа впервые в мировой литературе с такой убедительностью раскрыл испорченность и жестокость детской натуры;
отличница, умница, самая усердная ученица призналась: «Я не готова». Каково же было всеобщее ликование! Светило померкло – и во мраке заискрились злорадством тлеющие угольки тщеславия окружающей космической пыли! Тщеславие. Неистребимо не только в умных и образованных, но в невеждах и дураках, особенно в дураках. А вот у образованных вместе с ученостью растет и высокоумие, подпитываемое тщеславием. Усиливается эта страсть успехами и похвалами, а вот вырвать коренящийся в сердце и опутывающий ум сорняк бывает очень трудно и больно. Знаю это на собственном горьком, но благодатном опыте, о котором и хочу поведать.
Через год, после того, как я стал верующим, отправились мы вместе с моим духовником, иеромонахом Гавриилом, открывшим мне чудный мир Православия, на Кавказ, в горы, строить батюшке новую келью. Старая, на территории Абхазии, в которой он прожил затворником более 20 лет, совсем развалилась и оказалась в 1990-е годы почти недоступной – сначала грузино-абхазская война, затем пограничные кордоны, трудно преодолимые для пустынника, отказавшегося брать какие бы то ни было удостоверения личности. На подмогу батюшка взял с собой еще одного московского студента, который на две головы был выше его и на одну выше меня, но выгодно отличался от меня тем, что в детстве построил во дворе дома шалаш.
Конечным пунктом нашего путешествия была Красная Поляна, где в храме св. мч. Харлампия служил иеромонах Симон. Но прежде чем попасть к нему, мы остановились на сутки в Сочи, в доме его бывшей супруги. Хотя отец Симон был еще молодой, имел красивую жену и сына-старшеклассника, ничто не смогло угасить его пламенного желания принять монашеский постриг. Не помню, как звали его милую супругу, которая радушно встречала нас с традиционным южным гостеприимством. В доме хозяйки мне попал в руки томик Диккенса, который я по-привычке принялся тут же жадно читать. В последнее время, оказавшись в послушании у отца Гавриила, я совсем не имел возможности прочесть хотя бы строчку из кишащих ужасами постсоветских газет, или хоть краем глаза приобщиться к отвратительной, пошлой и порочно привлекательной современной западной культуре, пересаженной из Америки на отдохнувшую за долгие годы советской власти, удобренную перегноем и жаждущую греха русскую почву. Телевизора в нашем доме, после того как он был освящен и воцерковлен, понятное дело, не стало. Эта «мерзость запустения, стоящая на месте святе», была решительно отправлена туда, где она и должна быть – на свалку! Весь этот греховный поток информации должен был заменить чистейший родник Священного Писания и творений святых отцов. Только вот расслабленное, падшее естество прилежно засыпало на второй странице святоотеческой мудрости. А тут – «рождественская сказка Диккенса»! У меня даже мысли не было, что этот плод тоже запретный. Однако, строгий духовник, поймав меня на месте преступления, сделал назидание:
— Я хозяйку никак не могу отучить от пристрастия к чтению мирских книг, а тут вы, приехавшие со мной (долгий брат – будем его так называть – тоже попал под раздачу, хотя был абсолютно непричастен к сему греху), какой показываете пример?
От этих слов моего духовного наставника во мне поднялась мутная волна протеста: я с самого раннего детства любил чтение, еще половину алфавита не знал, а уже читал «Аленький цветочек», спрашивая у соседнего по больничной койке мальчика: «А это какая буква?». В конце концов, художественная литература – это моя профессия! А тут – полнейшее воздержание! Но, стиснув зубы, я смирился. Видно, таково Православие – ничего приятного нельзя, иначе не спасешься.
По старой, конца 19-го века дороге, обошедшейся царской казне в миллион золотых рублей, с головокружительными серпантинами, смертельно опасными виражами, через узкий тоннель, охраняемый Владимирской иконой Божией Матери, мы мчимся на Красную Поляну, чтобы в окрестных горах найти уединенное место, где можно было бы соорудить новую келью для нашего истосковавшегося по пустыне отшельника. Между приступами леденящего ужаса наслаждаемся дивными красотами скалистых склонов, перемежающихся бурной горной растительностью. Наконец мы на месте. Входим на веранду, где нас встречает радостно отец Симон. Уже стемнело. Хозяин предлагает оставить рюкзаки на веранде и пройти в дом. Мы в потемках снимаем со спины тяжелую ношу и ставим ее на пол. Священники проходят в дом, мы тоже следуем за ними, но в последний момент я слышу какой-то булькающий звук и ощущаю запах бензина, стремительно наполняющий собой темное помещение. Я обращаюсь к отцу Симону:
— Батюшка, у Вас тут ничего горючего нет? Какой-то запах подозрительный появился и как будто что-то разлилось, бензин что-ли…
— Так это же авиационный керосин! – вскричал хозяин. — Вы разлили целую канистру! Она не закрытая стояла на веранде!
Что тут началось! Керосин залил все наши вещи. Отцы наперебой стали нас ругать за нанесенный ущерб, а что делать в чужом доме в экстремальной ситуации никто не говорит. Только: не кладите вонючие вещи на цветы в палисаднике, выносите все к реке. Я в ужасе: куда бечь, чем стирать, что вообще делать? Духовник гневно упрекает в нерасторопности. Его понять можно: привел гостей, а они тут же напакостили. Но откуда ж мы знали, что на этой темной веранде стоит открытая канистра с этим проклятым керосином?! Бежим с долгим братом к реке, которая бешено шумит внизу – и называется она Бешенка. Полощем в бурном потоке свои вещи. А меня накрывает когнитивный диссонанс: не могут жестокость, равнодушие, бесчеловечность совмещаться со священством, духовностью, да и вообще с христианством! Шквал самых отчаянных помыслов разрывает мозг и выжигает сердце. Даже такой: брошусь сейчас в реку, пусть потом корят себя всю жизнь! За эти несколько минут я оказался на грани безумия. Когда все прополоскали, убрали, не помню даже, поужинали или нет, собрались на вечернюю молитву. У меня истошный вопль в душе: «Господи, не может такого быть, не должно так быть! Я сейчас с ума сойду! Помоги мне!» И вдруг слышу в сердце тихий голос: «Потерпи это ради Меня!». Весь ужас вмиг улетучился: «Ради Тебя, Господи, конечно, потерплю!».
Каким-то удивительным образом этот случай спалил в моей голове густые ветви высокоумия, но в сердце остался еще глубокий корень тщеславия. Как это произошло, я не понял, но стоило это мне ужасной сердечной боли и граничащего с безумием умоисступления.
И, кстати, про Диккенса. Больше года я не прикасался к беллетристике. А когда уже после смерти отца Гавриила попытался перечитать своих любимых «Братьев Карамазовых», был страшно разочарован: все не то! И мой кумир Достоевский, и вся художественная литература перестали мною обладать! Теперь я могу о них судить беспристрастно. Спасибо тебе, дорогой отец Гавриил! Да упокоит Господь твою праведную душу в райских селениях!
18.12.2017г.

Епископ Питирим. Мизуно кокоро

В советские времена в горах Кавказа подвизались монахи, отказавшиеся от бесчисленных благ цивилизации, порвавшие все связи с государством вместе с паспортами и другими удостоверениями личности. Граждане неба. Они ненавидели советскую систему, а система ненавидела и преследовала их. Пустынников выслеживали в горах на вертолетах, вылавливали в населенных пунктах, куда они спускались за провизией, задерживали, допрашивали, арестовывали на несколько суток, а затем, после мучительных допросов и издевательств, как правило, отпускали. Однажды так выловили и нашего батюшку, о. Гавриила. Сам он про этот случай нам не рассказывал. Узнали мы про него от одной сухумской женщины, которая помогала пустынникам – собирала для них продукты, одежду, обувь и самое необходимое для жизни. Случай удивительный.

Как батюшка попался в руки милиции, осталось загадкой. Известно только, что его посадили на несколько суток в одиночную сырую камеру, кишащую крысами. Подвижник усердно молился, чтобы мерзкие твари его не трогали. Вылезали они по ночам. В первую же ночь, когда о. Гавриил задремал, одна крыса стала грызть у него ступню. Он проснулся от боли и стал молиться. Камера была полна крыс. Молился он так усердно, что Божией силой был поднят на воздух и всю ночь оставался в таком положении. Так продолжалось каждую ночь, пока его не освободили.
Прятались от советской власти в горах Кавказа не только монахи-пустынники, но и настоящие преступники. Про одного такого человека, у которого были серьезные проблемы с законом, батюшка нам рассказывал. Поскольку ни один жулик никогда не признается, что он ворует, про этого тоже было известно только, что он каратист. Жил обладатель черного пояса вместе с пустынниками в горах в пустующих балаганах – так называются горные «гостиницы», представляющие из себя бревенчатый сарай без окон, где можно переночевать на нарах, воспользовавшись запасом сухих дров. Но после себя нужно собрать новую вязанку дров, чтобы они успели высохнуть к приходу нового «постояльца». Вот в таких балаганах и прятался брат-каратист. Общаясь с пустынниками, он часто слышал их рассказы о различных бесовских проделках, которыми нечистые духи постоянно донимали монахов. То один монах придет за несколько километров в келью к другому и попросит какой-нибудь напильник, а потом выясняется, что настоящий монах никуда из своей кельи не выходил и напильник ему не нужен. То в образе диких зверей или снежного человека явятся бесы устрашать подвижника. Много таких историй есть не только у кавказских пустынников, но и у афонских монахов-отшельников – тех, кто избегает людского общения, но бывает искушаем бесами. Брат-каратист смеялся над этими историями, считая их выдумками бездельников-монахов. Но вот однажды и этот разбойничек увидел беса. Батюшка нам рассказывал, что между его кельей и «гостиницей», где прятался каратист, был очень опасный участок дороги – узкая тропа над крутым обрывом. Этот путь он преодолевал с большой осторожностью не меньше двух часов. И вот однажды батюшка услышал громкие вопли, которые издавал брат-каратист, несущийся над опасным обрывом, который он пролетел за полчаса. Домчавшись до батюшкиной кельи, испуганный насмерть разбойник никак не мог успокоиться, а только повторял: «Я видел, видел вашего беса!» О. Гавриил еле добился от него, кого он видел и где. «Захожу я в балаган, — срывающимся голосом рассказал каратист, — а там на нарах он сидит – ростом под потолок, весь в шерсти, мохнатый, страшный, и смотрит на меня! Все – я теперь верю, что они есть!»
Мы тоже верили, «что они есть». Ведь когда батюшка возвращался из своей полуразрушенной кельи в горах прямиком к нам, в Москву, и бесы неразлучно сопровождали его. А мы-то не каратисты – у нас духовного черного пояса нет. Батюшка погостит-погостит, да уедет – и бесы за ним. А мы лежим в нокауте, в состоянии «мизуно кокоро» — чистота, незамутненность сознания (как вода) в психотренинге Дзэн.

24.02.2018 г.

Епископ Питирим. Пасхальная трапеза анахорета

Как вы думаете, какую трапезу готовит себе пустынник на Пасху, когда все запасенные осенью рыбные консервы к весне давно уже съедены, а по сусекам можно наскрести только остатки муки и крупы? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вернуться ко времени, когда анахорет, с большими трудностями преодолевая горные перевалы, переправляясь через бурные реки, цепляясь за рододендрон на непроходимых горных склонах, выбиваясь из сил, уповая на Бога и с непрестанной молитвой приносит в свою убогую монашескую келью несколько банок консервов, десять килограммов муки, столько же крупы, несколько бутылок масла, не считая соль и сахар, и сколько может донести – сухарей. Верхом отшельнического гастрономического утешения считается селедка, которая съедается сразу по пришествии на место монашеских подвигов. А дальше самое интересное. Скрупулезно очищенный скелет этой селедки ни в коем случае не выбрасывается, а кладется под тяжелый камень горной реки на сохранение. К Пасхе отшельник достает из-под камня селедочный хребет, перетирает его в порошок и смешивает с мукой. Вот вам и утешение к празднику праздников – испеченная на огне лепешка (произносится по-славянски, без всякого «ё») с рыбным духом.

Посуда на высоте более тысячи метров над уровнем моря не моется, а тщательно вытирается, или вылизывается (если это ложка) и убирается на полку. Полки две. На одной надпись «постная», на другой «скоромная». А у одного отшельника было подписано «скромная», и братия шутила по этому поводу: «Ишь, какая у тебя посуда добродетельная – одна постная, другая скромная». Весь распорядок дня пустынника подчинен молитве. Тратить время на мытье посуды, уборку, а уж тем более на перебирание крупы от мышиного помета не принято. Первое от чего должен избавиться желающий постнического жития на более чем тысячеметровой высоте – это брезгливость. Иногда в келью к монахам может забрести кто-нибудь из духовных чад или насельников общежительных монастырей, желающих попробовать свои силы на пустынническом поприще. Пока  бедолага поднимается по горным тропам, где до него прошли не одна отара овец и стада коров, посох, на который он опирается, оказывается изрядно выпачканным навозом. Наконец уставший путник, радушно встреченный отвыкшим от общения с людьми келиотом, усаживается за трапезу, для которой он сам принес разные угощения – даже сливочное масло. И вот когда он, ничего не подозревая, просит передать ему это самое сливочное масло, хозяин берет его посох, погружает в сливочную массу и, улыбаясь, подает оторопевшему гостю. И тут наступает момент истины – быть или не быть тебе пустынником! В армии, в элитных подразделениях спецназа тоже такое есть – тебя забрасывают в лес без всего и ты должен там выжить – есть лягушек, пить из луж, не брезгуя ни чем. А монахи-пустынники – это наш духовный спецназ.

К лету у отшельника заканчивается запас продуктов, и если к нему никто не придет с пополнением и у него нет огорода, пустынник сам идет в мир, где его уже ждут сердобольные духовные чада, готовые служить ему, как Марфа, и внимать, как Мария. Один раз нам пришлось принимать отца Гавриила, только что спустившего с гор. Он был физически полностью истощен. Никакую пищу его организм не принимал – только теплую воду, подслащенную медом. Мы в это время как раз занимались производством очень полезного кисломолочного продукта, который вылечивает болезни желудка. После первой же порции нашей чудодейственной простокваши, батюшка мог кушать даже свою любимую селедочку. Он радовался, как ребенок, называя «сложноквашей» наш чудо-продукт, ибо был свидетелем всего производственного процесса со стерилизацией, заквашиванием, сквашиванием, созреванием, расфасовкой и т.д. И мы были счастливы послужить человеку Божию.

Давно пора уже поведать, как наш о. Гавриил, служа в армии, получил смертельную дозу радиации. Их, двоих солдат-срочников, заставляли вручную связывать постоянно рвущуюся веревку, на которой держался радиоактивный источник. Армейский товарищ по несчастью вскоре после демобилизации умер, а Гриша (так звали о. Гавриила до монашеского пострига) пошел учиться в семинарию, страдая приступами лучевой болезни. Потом постриг в Троице-Сергиевой Лавре, духовник которой архимандрит Кирилл (Павлов) благословил молодого еще иеромонаха на подвиг пустынножительства. Если бы не продолжительная жизнь на свежем горном воздухе, то мы вряд ли бы застали в живых этого страдальца, каждый день умирающего ради Христа и заставляющего себя жить ради любви к ближнему.

25.02.2018 г.

Епископ Питирим. Скорби и утешения.

Однажды я спросил у о. Гавриила: «Батюшка, а у Вас больше скорбей или утешений было, когда Вы один жили в своей келье в горах?» Он улыбнулся и ответил: «Скорбей было гораздо больше, чем утешений. Если бы я все рассказал, вы не могли бы слушать». Тогда я не понимал, что это значит – «не могли бы слушать». Наше поколение, выросшее на триллерах и боевиках, можно ли чем-либо удивить? Смысл этой загадочной фразы, который иногда еще выражают так: слух не несет, — я понял уже став епископом Душанбинским. Если рассказать все, что со мной произошло за еще совсем короткие годы моего архиерейства, — никто не сможет это слушать. Но сейчас я расскажу то немногое, чем с нами поделился наш духовный отец. Точнее, что нам удалось выспросить у него – ведь подвижники не любят рассказывать ни про искушения, ни про утешения.

Болеют даже святые, потому что и они тоже грешат. Конечно, не так, как мы, но: «несть человек, иже жив будет и не согрешит». Хорошо болеть, когда у тебя медицинская страховка и живешь ты в какой-нибудь Швеции или Германии. А когда ты в диком лесу с такими же отшельниками, то лечиться приходится древними, дедовскими способами. Если болит зуб, то сыпешь на него соль, пока он совсем не сгниет. И так со всеми зубами по очереди. Но это еще не самое страшное. Хуже, когда заводятся вши, а от них голова покрывается коростой, как панцирем. И под этот панцирь залезают назойливые насекомые и жрут тебя день и ночь. Вот это настоящая адская мука. Не находя покоя в течение долгих дней, о. Гавриил, чтобы хоть как то успокоить невыносимый зуд, подставлял голову под струи ледяной горной реки. В результате застудил себе глазной нерв, и к одной муке прибавилась другая, еще более лютая. В полном отчаянии он покидает свою пустынническую келью, чтобы найти помощь у людей. В Сухуми одни добрые люди (действительно, добрые, без всякого злого умысла) посоветовали ему закапать в глаза коньяк с солью. Батюшка, измученный болью, не смог критически оценить безумный совет и последовал ему. В итоге сжег себе роговицу. Вшей и коросту вылечили, а вот глаза на всю жизнь повредились. С тех пор батюшке в день по нескольку раз приходилось капать лекарство в глаза.

К физическим страданиям прибавлялась духовная мука. На подвижника напал целый шквал хульных помыслов, ни на секунду не дающих покоя восставшему на борьбу с ними духу. Это искушение описано в аскетической литературе, когда воин Христов доходит до определенного предела, за которым наступает мрак, состояние богооставленности. Через подобное испытание проходил прп. Серафим Саровский – оно заставило его тысячу дней и ночей молиться на камне. Правда, некоторые современные историки пытаются доказать, что ничего этого не было, совершенно не понимая мотивов, из-за которых Саровский подвижник подъял на себя этот великий подвиг. Так и наш о. Гавриил вступил в смертельную схватку с духами злобы, молясь день и ночь в течение долгого времени и не получая помощи Божией в этой неравной битве. Когда батюшка совсем уже изнемог и готов был сдаться, перед ним возник Лик Христов и несколько секунд двигался по кругу. Этих несколький мгновений созерцания Божественного Лика хватило, чтобы наполнить сердце подвижника такой сладостью, таким миром, такой любовью, каких нет нигде в мире и во всей вселенной. Невозможно описать взгляд Христов, — делился с нами батюшка, — нет в языке таких слов. Он и кроткий, и добродушный, и любящий и жалеющий. И все равно, никакими словами не передать, какой он. После этого краткого видения, все хульные помыслы рассеялись, а в сердце поселились, мир, покой и благодать. И лицо рассказчика от одного только воспоминания об этом чудесном явлении освещалось тем нетварным Светом, который ему посчастливилось созерцать в своей полуразрушенной монашеской келье в горах.

26.02.2018 г.

Епископ Питирим. Чудо.

Батюшка наш был очень простой. Помимо семинарии он закончил машиностроительный техникум, где над ним издевались, заставляли отречься от Бога, обзывали: «Гришка-грешный». Но эти испытания только закалили волю подвижника. Уже будучи пустынником, он духовно сблизился с одним ученым-физиком, который во время летнего отпуска не раз посещал кавказских отшельников в горах Абхазии. В доме этого физика и произошло чудо, о котором нам рассказал сам отец Гавриил.

Когда война выгнала подвижника из его пустыннической кельи, он стал странником, которому «негде было главу подклонить», посещал по очереди своих духовных чад, надолго нигде не задерживаясь. Часто бывал в Москве. Знакомый ученый-физик позвал как-то батюшку к себе, собрав своих скептически настроенных к вере в Бога коллег. Ученым мужам было крайне любопытно поглазеть на столь экзотический экземпляр, как спустившийся с гор анахорет. А батюшка был маленький росточком, худенький, в старом, штопанном подрясничке, редкая с проседью бородка обрамляла щербатый рот, который он, когда улыбался, прикрывал рукой, чтобы не столь заметно было отсутствие больше половины зубов. Доктора наук стали задавать несчастному монаху всякие заумные вопросы, на которые подвижник не то что не знал ответа, а даже не мог понять, о чем его спрашивают. Но ученые, по свойственной им привычке, задавая вопросы, сами же на них тут же и отвечали. Эта игра продолжалась довольно долго, так что у батюшки было время крепко помолиться Господу, прося помощи в столь щекотливой ситуации. И тут произошло чудо: перед взором молитвенника предстала открытая книга с четко написанными словами. Батюшка стал вслух читать невидимый для присутствующих текст. Когда доходил до конца страницы, она сама переворачивалась, и он читал дальше. Когда весь текст был прочитан, книга сложилась и исчезла. Батюшка посмотрел на притихших ученых — те были потрясены! «Вы что закончили? Какое у Вас образование?» — удивлялись доктора наук. Монах скромно молчал, потупив взор. «Я потом напрочь забыл все, что было написано в этой книге, — с улыбкой говорил нам отец Гавриил. — Это чтобы мне не гордиться, Господь стер все из моей памяти».